Муза

— Серега, салют!

— Привет, Паша.

— Пропал ты с радаров, затихарился. Небось, решил рассказы забросить и за роман засел? Музу прикормил, наверное. Я со своими стихами вот все же на конкурсы некоторые попадаю, хотя до лауреатства не дотягиваю. А о тебе не слышно.

— Муза— это выдумки.

Встретились два давних приятеля случайно. И, располагая запасом свободного времени, сейчас стояли, зябка ёжась под холодным осенним ветром, радостно друг другу улыбаясь. Примерно одного возраста, приблизительно одинакового рост, в одежде стандартной, они походили на тысячи людей, безликих в своей одинаковости.

— Естественно, просто мы на нее всегда ссылаемся, когда творить нет желания. Мол, капризная муза, все такое, отлучилась, не приходит. Так что у тебя по творчеству? Раньше новинки появлялись, а теперь полная тишина. Застой?

— Не совсем.

Сергей, казалось, смутился.

— Слава Толстого покоя не дает? Хочешь фундаментальное создать, тома не четыре?

— Да куда мне.

— И все же, пишешь ведь?

— Пойдем посидим в пивнушке, поболтаем. Я тебе расскажу удивительную историю.

Паша, чувствуя, что приятелю следует выговориться, согласился немедленно. Да и удивительную историю хотелось услышать. Наверняка ведь что— то солидное Серега сочиняет, так пусть поведает, о чем пишет и когда ждать окончания. Вскоре они заняли столик, лениво жевали сухарики и отхлебывали из пивных бокалов.

— Так ты в музу не веришь?

— Можно подумать, что ты веришь.

— Пришлось поверить.

— Да брось, давай уж без фантазий. И как она выглядит?

— Довольно отталкивающе. Женщина неопрятная, всклоченная.

— Не повезло тебе, нет бы молоденькая оказалась и сексапильная. Да чтобы еще и жрать готовила. Хотя, музы не по этой теме, их дело— двигать наше творчество вперед.

— Не повезло. Я бы согласился на вариант, что она вообще обо мне не знает.

— И, тем не менее, она тебе является?

— Лучше бы не появлялась.

— Давай сначала по пиву, потом о взаимодействии с музой.

Предложение оказалось таким, что его не получилось проигнорировать. Только после второго бокала пива разговор вернулся к теме творчества.

— Ты, Сережа, не мути. Пишешь?

Последовал короткий кивок, сопровождаемый тяжелый вздохом.

— И тебе не нравится то, что выходит из— под пера? Натужно все, не красиво, скучно?
Павел оказался не таким уж и плохим психологом, уловив во взгляде собеседника растерянность и даже тоску.

— Категорически!

— Тогда не пиши, возьми паузу.

— Не получается. Когда приходит муза, то приходится сочинять.

— Зачем сочинять то, что не нравится?

— Что ты в музах понимаешь? Ты в это не веришь. Когда она рядом, то сопротивление бесполезно. Я сажусь за компьютер и барабаню по клавишам упоенно и сосредоточенно. Потом смотрю на то, что получилось, и седею от ужаса.

— Не седеешь, не привирай.

— Образно выражаясь.

— То есть, твоя излюбленная тема— космическая фантастика, получается скучной и нудной? При чем тут муза вообще? Просто ты выбираешь неправильную тему. Муза— она ведь для вдохновения! И ты сам говоришь, что сочиняешь упоенно.

— Но не то!

— Даже то, что муза появляется—  уже хороший знак! Она ведь приносит вдохновение. Чем ты ее приманил, негодяй?

— Тебе все шуточки, а у меня сложности.

— Ты стал писать дерьмово? Может, дело не в музе? Извини, что так прямо, но мы ж приятели, а у тебя проблемы. Иногда надо вот так, как я сейчас. Резко и бескомпромиссно.

— Дело именно в ней. Дурное влияние.

— Хорошо валить все на эфемерное существо. Но кризис творчества- не  новость для писателей, поэтом и художников. Тебе просто надо его преодолеть. Ну, забудь ты временно про свои рассказы.

— Когда муза рядом— я сажусь и пишу. Этот порыв невозможно погасить, проигнорировать, задавить в душе.

— Покажешь, что ты насочинял ужасного? Может, ты просто слишком к себе требователен? Не всем суждено дотянуться в мастерстве до Стругацких или Лема.

Они уже выпили по три бокала пива и пока не собирались останавливаться.

— Не покажу, мне стыдно!

— Неужели все так печально? Перестань, Серж, что ты ломаешься, как  девочка?

— За два месяца я не написал ничего, что можно показать публике. А муза является каждые три дня. Это вгоняет меня в депрессию.

— Показывай, я не отстану!

После четвертого бокала пива Паша читал с экрана телефона текст, порой шевелил губами, изредка закатывал глаза и вздыхал. При этом поглядывал порой на Сережу, дожидаясь, когда тот рассмеется и скажет: «Попался? Простачок!» Фраза не прозвучала, поэтому пришлось возобновлять разговор.

— Это не ты, Сережа. Ты такое сочинить не мог. Сергей Павлович Панин все же имеет определенную репутацию, основанную на публикациях и отзывах. А это….извини, сущее дерьмо это.

— Это написал именно я два дня назад, когда ко мне в очередной раз явилась муза. На рассказ у меня уходит два дня сейчас. Два визита музы, так можно вести счет. Без нее я за компьютер не сажусь, мне просто страшно. И я ее ненавижу.

— Муза— это ведь выдумка.

— Для тебя. А мне она является реально! Завтра следующий визит.

— Кстати, почему страшно без нее?

— Я боюсь, что и самостоятельно стану писать вот такое…

— Некрофилия, педофилия, оторванные головы и другие части тела, групповой разврат, прочие извращения, коим нет числа. При этом всё это укладывается в довольно замысловатый сюжет. Но, кажется, именно сюжет автору не интересен. Он больше сосредоточен на чернухе. Как бы более детально ее показать читателям, ярко и выпукло, обильно вываливая на них мелкие детали.

— Да какие читатели!!! Кто такое станет читать?

— Ой, они найдутся, поверь. Мало ли в мире извращуг? Но это явно не твои произведения, я не понимаю, с чего у тебя родилась идея меня разыграть.

— Паша, не розыгрыш это! Поверь, все до единого слова сочинил именно я, даже не редактировал и на ошибки не проверял.

— Врешь!

— Паш, я не знаю, что делать! Эта тварь меня доведет до самоубийства.

— Завтра, говоришь?

Они уже не пили, вовремя остановившись. Не каждый так может, но это двое свои силы оценивали правильно.

— Угу, — кивнул Сергей. — Вечером.

— А она только тебе видна, эта твоя муза?

— Хрен знает, я ведь один живу. Посмотреть хочешь? Не веришь, значит?

— Да как в такое поверить?

— Приходи. Только без водки, ладно?

В половине шестого вечера Павел Горяев сидел у приятеля, читая один из его отвратительных рассказов. Отвратительный не по качеству, а по тому, что там описывалось.

— Бред и ужас, Сереженька. Коллекция отрезанных писюнов представителей различных рас? Как тебе такое в голову приходит? Нет, не писюнов, а мужских органов, с помощью которого особь совокупляется. Ибо тут у тебя хвост упоминается и некий нарост на затылке ещё. И эта муза что, не желает тебя бросить?

— Просил, умолял, соглашался даже выполнить ее три заветных желания. Приглашал священника, хотя это и смешно. Угрожал, негодовал, психовал. Ничего не помогает.

— Может, она побоится прийти, если я у тебя в гостях?

— Плохо ты ее знаешь. Её наглость не знает пределов. Хамоватая бабенка, постоянно поддатая. Слегка, но ощутимо все равно.

— Курит?

— А? Нет, не курит. Она вообще молчит обычно, явится, сядет на кресло и молчит. А я строчу эти опусы, которые стыдно показывать.

— А почему бы их тебе не сжечь?

— Я же не Гоголь, чтобы свое творчество сжигать.

— Это еще вопрос, был ли второй том «Мертвых душ». А кресло, в котором она сидит?

— Что кресло?

— Сжечь, раз она любит там посиживать.

— Потом сжечь диван, на который она переберется, затем табуретки, после этого стол? Она сказала, что ей со мной интересно.

— А говоришь, что молчит твоя муза.

— Не всегда. Порой все же говорит.

— А говорит хоть нормально?

— Матерные слова проскакивают, но изредка. Она говорит, как весьма образованная гражданочка.

— Оно и понятно, все же она— это вдохновение твое. Если бы выражалась коряво, то и рассказы бы получались хреновые.

— А они получаются хорошие?

— С точки зрения образности— не дурны. А вот сюжеты ты теперь берешь вовсе непригодные. Вернее, они годятся, но если убрать чернуху.

— А это примерно девяносто процентов текста.

— Убрать чернуху? А кто ты такой? Редактор что ли?

 Женский голос послышался весьма неожиданно. И раздавался как раз от кресла, которое Паша сгоряча советовал сжечь.

— Это она?

— Да, сидит, ноги вытянула. Тебя изучает.

— Я ее не вижу.

— Естественно, я ведь не твоя муза, не к тебе являюсь. Сережа, начинай творить, я ведь не просто так прихожу, я тебя наделяю вдохновением. А мы поболтаем с твоим приятелем, даже если он редактор.

— Просто друг, не редактор никакой! Я стихи пишу.

— Пишут на заборе матерное слово. А творческие личности сочиняют. Или же творят, раз уж они творчеством заняты.

Сережа уже уселся за компьютер и принялся отстукивать пальцами по клавиатуре.

— Это ты ему сюжеты подсовываешь?

— Не знаю, честно тебе признаюсь. Ни разу не пыталась давать советы ни по персонажам, ни по событиям в его рассказах. Возможно, мое дурное влияние освобождает черную часть его сознания. Тебе тоже не понравились рассказы?

— А еще кому они не нравятся?

— Автору же! Он не рискует свои произведения, написанные в новом ключе, зачитывать никому. Так что, не нравятся?

— Это жуть! Про такое нельзя писать!

— Но он ведь пишет, старается. Может, просто надо найти категорию читателей, кому это интересно?

— Она окажется очень малочисленной.

— Но это будут его читатели! Преданные, отзывчивые, ждущие каждый новый рассказ!

— Он на такое не согласен!

Сергей печатал, беря паузы, зависая порой на несколько минут, бормоча что-то себе под нос. Его разговор музы с другом вовсе не интересовал.

— Муза должна действовать иначе!

— А как именно? Я просто прихожу и обеспечиваю определенному человеку желание творить. Ну, хм, получается не особо, с его точки зрения. И с твоей тоже. Но мне на это насрать.

— Но он пишет рассказы, которые стыдно показывать!

— Мое дело— пробуждать творческое вдохновение. Твой приятель ведь пишет? Значит, я со своей задачей прекрасно справляюсь.

— А откуда ты взялась?

— Как откуда? Просто посетила его. Музы ведь посещают? Он мне нравится, старательный ведь и пишет грамотно.

— Можешь оставить Сергея в покое? У него мысли о самоубийстве стали появляться.

— Могу.

Паша не ожидал, что невидимая женщина так легко согласится выполнить просьбу. Ведь Сергей что только не испробовал, чтобы ее прогнать.

— Просто уйдешь и забудешь его адрес?

— Ну, не забуду, на память пока не жалуюсь. Но уйду без попыток вернуться. Бля буду.

— А….Э…..Другие клятвы имеются?

— Я порядочная, привыкла свое слово держать! Да что тут долго рассусоливать? Прямо сейчас и уйду!

Как раз в этот момент Сергей задумчиво смотрел в угол, видимо, подбирал правильные слова для раскрытия сюжетной линии.

— Дружище, муза ушла! Ты ее видишь?

Писатель встрепенулся, обшарил глазами комнату, вертясь на стуле.

— Её нет!

— Я договорился, она теперь тебя не тронет. Ушла навсегда. Рад?

— Да.

— Не вижу радости на лице!

— Просто всё так неожиданно. Как ты ее прогнал?

— Попросил оставить тебя в покое.

— И всё? Я много раз просил.

— Ну, к моей просьбе она прислушалась. Продолжай давай, тебе рассказ следует сочинять!

— Не хочется, вдохновения нет.

— Вот!

Паша поднял указательный палец. А потом еще показал большой, как знак одобрения.

— С тебя бутылка.

— Надо сначала убедиться, что она не вернется.

— А я и не тороплю.

Они еще час болтали о разной ерунде, муза не появилась, ничем себя не проявила.

— Как все просто. Спасибо тебе, Паша. Уж лучше я без вдохновения, но все же сам, свое, привычное. Ну ее, музу эту.

Бормотал эти слова Сергей, провожая приятеля.

— Жду от тебя нормальных рассказов! И бутылку!

— Всё будет, давай в выходные напьемся. Это ведь радость, что я теперь не подпадаю под ее дурное влияние.
Через три дня Паша варил макароны, размышляя, нужна ли еще сосиска или хватит тертого сыра.

— Привет, сладенький.

Мужчина дернулся, кастрюля опрокинулась, газ зашипел и погас. В кухонном кресле он обнаружил женщину. Откуда она взялась? Всклоченная, неприятная на вид. Он что, дверь не закрыл?

— Выключи горелку, ты мне живой необходим.

Голос! Это голос музы, которая приходила к Сергею! Паша машинально выключил газ, разглядывая неряшливо одетую женщину.

— В общем, теперь я с тобой. Дарить тебе вдохновение собираюсь. Ты ведь ощущаешь, что строчки стихов сами просятся на язык? Иди, создавай шедевр, не противься своим желаниям.

Через пять минут Паша подключил ноутбук прямо на кухне, и на экране появилось начало стихотворения.

— Жирный пидор ловко прячет

В скалах дохлого кита…